Previous Entry Share Next Entry
Письмо Александру Подрабинеку в январе 2013 по поводу его повести.*
victorsanchuk
*Автобиографическая повесть А. Подрабинека "Диссиденты" в сильно сокращенном, журнальном варианте планируется к публикации в ноябрьском и декабрьском №№ московского журнала "Знамя", а в конце года полностью должна выйти в одном из российских издательств.

* * *


1/28/2013 Александр Подрабинек: Шлю мемуарий, вот написал наконец. Никому пока, пожалуйста, не посылай, не показывай, это все, может, в доработке еще нуждается.

[1/30/2013 5:45:57 PM] victor sanchuk: Самый главный тебе читательский комплемент: так увлекся, что забыл даже о расчудесном Техасе за окошком...
[1/31/2013 3:51:15 PM] victor sanchuk: Послушай, сволочь! - это лучшее, что я прочел за много-много-много лет на русском языке!!! Это вдруг опять она - русская литература! - в том, действительном и единственном... Ну, ты дал! Снимаю шляпу (если б носил). Правда - поздравляю! Пойду в окружающий Техас, выпью на радостях, похвастаюсь местным пацанам и девчонкам, какой у меня в России есть писатель - корефан...

[2:42:09 PM] Alexander Podrabinek: Спасибо, Вить. Замечаний мало. Ведь где-то, наверное, перебор, где-то недобор. Ладно, позже поговорим. Я застрял на Урале, в судебном процессе, где сижу вторым защитником. Вернусь в Москву - созвонимся.

[2:52:03 PM] victor sanchuk: По стилю, сюжетно и проч - ни капелюнечки! - все идеально, цельно, все - от первой буквы до последней точки! Умоляю, ничего не трогай! Только корректорские дела - чтоб вычитали, - да и этого там - по минимуму. Я не мог отвлекаться - отмечать и исправлять. Штуковина сносит крышу. Я второй день как пьяный, без всяких техасцев! Ты думай, кому ее продать по-настоящему, все ж издатели - жулики, русские, по крайней мере! А вещь, уверен, будет бомбой, она и покормить тебя должна по-настоящему! Да и с разных языков, в разной валюте! Теток твоих вообще ненавидеть начал (ревность!) - слушал тебя с "Дождя". Все, прости, не отвлекаю...

[2:57:16 PM] Alexander Podrabinek: Я не кокетничаю, но по моему, ты переоцениваешь. Надо еще других послушать. Вернусь в Москву, дам другим почитать. Трогать ничего не буду пока, обещаю. Она действительно написана в одной тональности, поэтому переделывать опасно. Я попробовал и отказался.
[2:57:45 PM] Alexander Podrabinek: А издателей я не знаю. Тут надо еще будет как-то сориентироваться.
[2:59:41 PM] Alexander Podrabinek: Все, я спать пошел. У нас два ночи. (yawn)
………………………………………………………………

Ты там, на скайпе спать пошел, а я тебя здесь, на почте, достану!
Понятно, что не кокетничаешь! Но и так понимаю, что не можешь кое-чего изнутри-себя-видеть! А тут, по-моему, философское прямо-таки дело (я сейчас, кстати, больше даже для себя формулирую) - экзистенциальная натурально проблемка, в духе Хайдеггеровского поиска "дома языка". Обретение его, то есть. Возвращение в (?)
Лет, наверное, 25, чуть меньше, может, нашего знакомства, еще с Хроники – ты меня периодически по-редакторски коришь за многословие в текстах. Справедливо. Сам знаю за собой эту болтологическую страсть.
Но, Саша дорогой, в данном случае я просто не могу не написать тебе этого письма. Считаю его действительно важным. Как сказал, – для себя в первую очередь. Потом… Вообще… важным!
Вот.
Как Мадлена (совместно с А. С.) любит приговаривать: Ты, Моцарт – Бах, и сам того не знаешь.
И все мне так представляется.
Начну от печки (плевать, что скажутся банальности).
Имеем видеть, что все искусства и культуры нынешней этой нашей, в западном ее изводе, цивилизации в глубокой ж… Это, говорят, последние 150 лет так. Или больше. Тот немец еще заметил. А теперь уж… И, словесность – в том, конечно, числе, и в первую очередь! А уж наша-то, доморощенная…
И вот все это оттого, что, как известно, прервалась у словечек прямая связь с чем-то сущностным, вечным и вещим (извини за пафос), ну с тем, в общем, что кто-то Богом называет, кто еще как, но с чем-то, что над ними и в превечной истине пребывает. И тем их достоверность и истинность и на нашем, бытовом уровне подтверждает, - ну, то есть тут, у нас, где «за базар отвечают».
Понятно, что слоган «В начале было Слово» подразумевает нечто абсолютно другое, нежели все человеческие слова и говорения в принципе (и это только русские символисты, - ну, может, не только, но они – очень явно, - пытались (неудачно) поиграть -  вид сделать, что их слова – тому Слову сродни). А тем не менее, до поры до времени какая-то связь людских словес с тем, что на русский традиционно переводится этим самым термином, «Словом» с большой буквы,  действительно сохранялась. Как будто тень некая еще присутствовала. Тут символисты правы (были)... 
А как связь совсем прервалась, так и здесь, на нашем мелком злободневье словечки и вовсе свой смысл, и значения потеряли. Все не по понятиям стало. Беспредел. Ну, и не могло по-другому-то быть. После всего века ХХ-го. Со всеми его прелестями. С «миллионами убитыми задешево», девальвациями всех риторик, и так далее, и все это всем известно…
И первые же из всех немцы (по-немецки, вернее, в немецком языке), с теми миллионами сами в первую очередь поусердствовавшие, на это внимание обратили. Вернее сформулировали, устами Адорно, проблему. Отлив ее в формулу «невозможности стихов после Освенцима». То есть, стихи, типа, они - первослово (уже в человеческом языке и смысле), и именно в них хочется «дойти до самой сути». А что же может быть сущностней Освенцима? Где слова чтобы  описать или, по крайней мере, сравниться по значимости с ним, с обобщенным этим на Земле Освенцимом?! А если теперь уж и они (слова стихов) невозможны, то, значит, и прочее все подавно – псу под хвост. Всё врут календари…
Тут-то хитрый Хайдеггер (который, кстати, и сам не без грешка, - успел-таки при нацистах поглавенствовать в Прусской академии, недолго, но тем не менее…, что ему позже и Ясперс, и Целан помянули) выдвинул свою концепцию «языка как дома бытия».  Давайте, мол, вернем словам первозданный прямой смысл, для чего все четко и честно вновь назовем. Здесь и теперь. Построим из этого новый свой «дом». Но тогда – в первую очередь – придется назвать и обозначить то Ничто, в которое все мы (человечество земли, или, по крайней мере, его западных областей) провалилось, и где пребываем, и свою собственную ничтожность. И весь ужас с этим всем сопряженный. Ужас бытия. И жить и говорить станем честно в соответствии с данными, пусть ужасными, но нашими реалиями.
Однако это не то, чтобы трудно, а едва ли практически возможно. Как же жить и быть там, где полный провал? в Ничто? Все же о себе что-то полагать хотят… мнят… («…ибо человек! …а не тварь дрожащая…»).  А тут…
Не вполне понятно, как что там у философа в частности, и немцев вообще, с этим делом получилось (а что-то же, как видно, все-таки получилось…), но в нашем русском изводе таким беспрецедентным и бескомпромиссным естественным «хайдеггеровцем», если б только он задумывался об этом и ему бы требовались какие-нибудь прозвания, был, конечно, Варлам Шаламов. Почему я, например, в числе тех, кто почитает его величайшим из величайших (и далеко, далеко еще недооцененным и в русской прозе, и в культуре, и в мировой философии, и вообще в истории духа, несмотря даже на недавний, неплохой, кстати, сериал по его рассказам на русском ТВ.).
Но он едва ли не единственный, или, по крайней мере, один из очень немногих, кто подобное осилил (имею, понятно, в виду не просто лагеря прожить и в них выжить и сохраниться, и даже не только об этом честно рассказать и все назвать, но: пройти, и не утаив ничего из фактов окружающего случившегося (с тобой самим внутри) мира, сделать из этой действительности эстетический артефакт и вписать ее тем самым в культурный контекст. То есть действительно про-жить, изжить и «поставить на полку» в ряд великой литературы. «Играли в карты у коногона Наумова» (рассказ «На представку») с явной отсылкой к «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова» (Пушкин «Пиковая дама»). На эту прямую аллюзию обратил мое внимание знакомый и тебе литературовед и критик Михаил Шейнкер). Такое – в ХХ-ом веке и по сей день – возможно, конечно, только при величайшем напряжении духа, при постоянном нахождении «на кромке бытия». Что и подразумевал  Х., за что его в истории философии и прозвали экзистенциалистом, закинув, - чтоб отмахнуться, видимо, - в конце концов, в кучу с разной левой шпаной.
Можно бы сказать, что все дела давно минувших дней… Но если бы! Ни тогда (еще при том Хайдеггере, ни при Шаламове) путь так и не был пройден. В массе своей ни русская действительность (что слишком хорошо знаем), ни искусства, ни словесность им не пошли. Да и все западное, как видим, как-то теперь топчется на месте. И, топочась, все глубже проваливается. А без него, без этого пути, никак не вывернешься (из ямы Ничто). И так вот все обречено топтаться, и возвращаться (как наглядно это сейчас зрим и в русской общественно-политической ситуации, и проч…). 
Отцепившиеся от истинных значений слова болтаются, как ошметки органического вещества в проруби. В черной ледяной воде этого Ничто.
И поразительно, - хотя, если вдуматься, очень закономерно, - но именно теперь, в открытом и вседоступном мире, с появлением никогда не виданных прежде технических возможностей (Интернет итедет.), где слова, вместе со своими носителями, наконец могут свободно перемещаться, воплощаться и порхать, аки птицы, над вечностью мироздания, они за редчайшими исключениями на поверку прекратили и вообще что бы то ни было существенное означать!
Любая «фикция», в смысле – творческая фантазия, то, что всегда именовалось «художественной литературой», может теперь быть только кратковременным развлекательным чтивом («Криминальное чтиво»… «один еврей, должно быть комсомолец, решил живописать дворянский быт…»). Потому, что многообразная действительность этого открывшегося мира всегда заведомо причудливей и богаче любой возможной индивидуальной фантазии, и нет той вещей (или ужасной) сокровенной сказки, которая не могла бы стать в нем во благовременье былью.
А любому нон-фикшну, то есть, в конце концов, достоверному репортажу о реалиях случившегося мира не хватает информационного повода. Ведь слова – это, прежде всего, информация. От человека ли к человеку, от человека ли к вечности и тем или иным богам, от тех богов (или их оборотней) – к нам. Но информация! Слова о чем-то… (Рассказ!) Некое новое и потребное (внимающему) знание. Чтобы быть востребованным такое знание должно быть уникальным. Эта уникальность и востребованность (слушающим), конечно, определяется тем местом и временем (хронотопом), откуда вещает рассказчик, откуда он обозревает окрестный ему мир, откуда прежде никто до него, по крайней мере, на данном языке и в этой форме, ничего еще значимого не сообщил.
И информация эта, для того, чтобы быть всерьез существенной (для мира ли, для Бога…) должна быть опять-таки связана с чем-то невидимым, с надмирным, с непреходящим и вечным. А в нашем земном «доме бытия» быть прописанной в общем едином и непрерывном процессе, в том, что называем историей, но не просто, а в так или иначе отрефлектированной, в историософии. Иначе завтра же перестанет быть уникальной и востребованной, превратится во «вчерашнюю газету». И перестает и превращается. И не завтра, а через секунду.
Бескрайняя булькающая фейсбучная биомасса производит ежеминутно мириады слов на всех языцах земли. В девяноста девяти процентах случаев даже не отдавая себе отчета в том, что все творимые ею имиджи самой себя, т. е. в буквальном смысле – бесчисленные автофотки персонажей, эти, по адресам размещаемые автокомментарии – почти всегда как раз таки и удостоверяют полное отсутствие за ними личностей – носителей духа. Самим фактом своего появления и навязчивостью своего якобы-существования! Слова, которые тут же, лопнув как пузыри, испаряются все в том же Ничто, в небытии. Оставив по себе лишь липкий еле заметный след. Различимый, надо полагать, только при очень внимательном кропотливом исследовании. Представляющий интерес лишь для всевозможных «тайных служб» и прочих любителей говнеца, которые и существуют-то во имя того, чтобы, оперируя такой вот грязцой, иметь возможность всей той, рассматриваемой ими биомассой, манипулировать.                     
           Для того же, чтобы добраться в места «действительно интересные», значимые, в те «хронотопы», информация откуда и впрямь будет ценной (и бесценной), говорящий должен проделать целый путь, пойти и войти туда. Но очень мало кто на это решается. Слишком от многого пришлось бы отказаться. Прежде всего – от себя самого. И по кромке, по кромке! По самому, по краю – рискуя каждую секунду сорваться. И срываясь. В физическом смысле! Страшненько!
Примечательно, что как раз публикой, читателем (в широком смысле слова), - не знаю уж, как назвать этого обобщенного воспринимателя информации, тем, короче, кого ты в своих статьях именуешь «обществом» (и мне всегда хотелось спросить, что ты вкладываешь в этот термин), - человеками мира, воспринимающими говоримое, - им именно настоящий нон-фикшн сегодня-то очень потребен.
Это видно, например, по интересу, настойчиво проявляемому к такого рода словесности всевозможными журналами, альманахами и прочими печатными, уходящими в прошлое, изданиями (литературными, философскими и «общественно-политическими» имею в виду, то есть, претендующими на создание и удержание вневременных, или, по крайней мере, долговременных смыслов, а не просто новостными, специализирующимися на поставке ротозеям городских бытовых известий сего дня). А эти печатные органы очень чутки ко всякого рода временнОй конъюнктуре (во всех смыслах) – как в силу самой своей корпоративной природы и организации, так и в следствие того плачевного, я бы даже сказал, трагического положения в котором они сегодня оказались. Этой затухающей, искусственно поддерживаемой жизни, или скорее – долго длящегося умирания на фоне возникновения и расцвета цифровых технологий.
И как умирающий за последнюю мерцающую надежду, они цепляются за данный род (вид… жанр… - не знаю уж, как назвать, имею в виду – нон-фикшн). Потому так и стал сегодня востребован мемуар, и вообще любые свидетельства. (Вот и ты обозвал свою вещь «мемуарием». Хотя я-то как раз и веду к тому, что она – нечто гораздо большее. Да и ты, подсознательно, по крайней мере, это прекрасно понимаешь, иначе бы и не выговаривал эту «принижающе-ошучивающую» словоформу).
Для мемуаров же, чтобы это стало действительно значимым произведением, событием, очевидным образом потребны несколько составляющих. Во-первых, конечно, литературная, словесная одаренность. Но это, хоть и «во-первых», но не «в-главных», а на равных с прочими двумя. Из них, понятно: общая истинная ценность и значимость материала, который описывается. И еще – полная, репортерская прям такая, честность, а, по возможности, и беспристрастность повествующего.
Только тогда, при наличие этих трех компонентов и правильном, выверенном их смешении, возможны такие взлеты, как Исповеди Бл. Августина и Руссо, документы Данте и Толстого. (Вещи, которые в случае удачи и при соответствующем калибре личности излагающего, меняют, как мы знаем, сознание современников и определяют вообще движение духа на целые исторические и культурные эпохи).      
Но так как реализовать, собрать воедино (и представить) эти три компонента всерьез бывает исключительно сложно (для реализации ведь потребен весь тот, названный, предшествующий ей, полный нешуточных опасностей, отречений и неимоверных усилий путь), то нынешний мемуарист сплошь и рядом пускается на всевозможные уловки, а то и лукавства, и той или иной величины неправды. Малозначимость и банальность событий, например, можно закрасить сплетней… Мелкость суждений и идей – мишурным блеском упоминаемых популярных имен… Неудобства собственного своего положения или не-красоту реальных бывших поступков и событий – вымыслом или даже недоговоренностями, - назвав это все «литературным приемом»… При упомянутой конъюнктурной востребованности дня, при всеядности и косности покупателя – все сходит. Все годится! Более того, все такие, скажем так, недобросовестности в продуктах, они-то как раз, в свою очередь, создают и поддерживают некое культурное устоявшееся поле (болото), коее, в свою очередь, удерживает и сохраняет давно вообще-то отжившую упомянутую конъюнктуру. Замкнутый круг такой.
И это, как знаем и видим, далеко не только в литературе, искусствах, даже не только, собственно, в культуре… Но и… Речь, конечно, не только о мемуарной литературе.
Просто, как сказал, этот жанр на сегодняшний день наиболее востребован, потому что в нем, в действительном, имею в виду, в том, который прямой и достоверный, заключен огромный потенциал. Более того, в нем, то есть в той или иной форме этого нон-фикшн на сегодняшний день, может быть, главный горизонт словесности. Что еще остается? Фантазия, художества слабоваты (в сравнении с действительностью)… Каламбурчики и анекдоты, скетчи и фельетоны на злобу дня? еженедельные «колонки» на случай? Как говорится, хорошо, но очень уж мелкотравчато… А тут – мясо бытия… Оно-то и потребно.
           Но разорвать замкнутый круг и показать это мясо, добытое в честном единоборстве со зверем, а не купленное, или даже просто спертое в виде фарша в ближайшем гастрономе или у зазевавшегося сотоварища на рынке, сегодня может только прошедший путь, только действительно сходивший на охоту и зверя одолевший, то есть - право имеющий. И впрямь шагнувший туда, где «кончается искусство». Как сказано у того же Варлама Тихоновича: «Из идущих по следу каждый, даже самый маленький, самый слабый, должен ступить на кусочек снежной целины, а не в чужой след. А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели». («По снегу»).

2

Это, собственно, была преамбула.
Теперь главное: ты вот как раз это и сделал.
 

?

Log in